Кто (кроме приговоренных к смертной казни) имеет право на жизнь?

Ответ правозащитника Льва Левинсона участникам  дискуссии о современных вызовах правозащитному сообществу, открытой на  заседании постоянно действующего семинара «Права человека – XXI  век»

Лев Левинсон
Лев Левинсон

Мы попадаем в ловушку с тремя (или уже четырьмя?) поколениями прав человека. Герцен и Бакунин не боролись за свободный интернет, это правда. Но за свободный труд, за доступное образование, за право каждого на жилище лучшие люди выступали задолго до 1948 года. По отношению к чему эти права оказались во втором поколении?

Ловушка в том,  что такая градация  выгодна только власти – и не только государственной. Дескать,  говорите, пишите, веруйте, собирайтесь на площади, голосуйте, вот вам даже независимый суд и презумпция невиновности.  И вот вам право на жизнь в виде отмены смертной казни. Тем более, что отменять – в западном мире – ничего не надо. Да и в РФ действует введенный Конституционным судом бессрочный мораторий  (так что, может быть, наши внуки доживут до времен, когда смертной казни не останется больше нигде).

Однако сейчас на Земле умирают по приговору суда — от побиения камнями, на виселице или на электрическом стуле – относительно немногие люди. Намного больше – и очень намного – умирает от голода, невыносимых условий жизни.

И на войне.

Сердцевиной правозащитной работы, правозащитного дискурса должно стать антивоенное движение.

Я бы не смешивал антивоенное с антиармейским. Армия есть даже в Ватикане, хотя вряд ли Престол собирается с кем-то воевать. Армия – с военными кораблями, уланами, драгунами – вещь красивая. Только она не должна быть большой и боеспособной. А так даже в призыве на военную службу в совокупности со свободным выбором между военной и альтернативной  — нет ничего плохого.  Призыв существует и в Швейцарии. И не отменен он там не из милитаристских соображений, а чтобы граждане Конфедерации умели пользоваться оружием – не на войне. Вооруженный народ  полезен для стабильности демократии.  И власть ведет себя  достойнее при вооруженном народе, чем при обученном командам, но разоруженном.

Во всяком случае, пока. Пока лев и телец вместе не пожируют и не будут больше учиться убивать.

О каком поколении прав я говорю?  Следуя классификации Александра Сунгурова, речь идет об универсалистской концепции прав человека, понимаемой в свете единства и взаимозависимости личных, политических, социальных, экономических, культурных прав человека. Здесь я буду спорить с Александром Верховским и его «фундаменталистской» правозащитой.

Учение Марека Новицкого, категорически отрицавшего равенство  двух пактов, исходит в этом отрицании из того,  что если права первого поколения  государство, при доброй воле, всегда может соблюдать, то уровень жизни вроде как зависит от объективных социально-экономических условий и не может быть обеспечен в равной мере в Монако и Конго.

Позволю себе предположить, что дело не в этом. Дело в идейных противоречиях. Правозащитники, условно говоря, старшего поколения, советские диссиденты, пострадавшие от псевдо-социалистических режимов,  в силу своей исторической памяти, не допускают возможности поставить в один ряд свободу слова и право на колбасу. Говорят даже, что Пакт о социальных, экономических и культурных правах был принят  Генеральной ассамблеей ООН исключительно в угоду Советскому Союзу. Якобы советская делегация отказывалась  подписать  первый пакт, если не будет принят второй.

Насколько экономические условия  обеспечения экономических прав, насколько эти условия непреодолимы? Думается, это вопрос не экономический, а политический. Когда у государства есть деньги  вести войны, содержать  гигантскую полицейскую и  раздутую до невозможности административно-командную систему вообще, и когда при этом государство заявляет, что денег на социальное развитие  нет, тогда и продвигается идея, будто бы у прав есть какие-то поколения и время второго поколения еще не пришло. Только вот признавая эту концепцию, не надо удивляться, когда и с «первым поколением» дела обстоят неважно. Каких прав  требует от власти марш пустых кастрюль?

Голодному не нужны политические права. Ему говорят – пожалуйста, вот Турция. Париж, железный занавес пал.  А ему не хватает на проездной.

Дело еще и в том, что соблюдение личных и политических прав не требует особых затрат от государства и корпораций, в отличие от прав трудовых, жилищных, пенсионных и подобных им. Что с одной стороны объясняет, почему концепция «поколений» прижилась в юридических вузах, с другой же служит как бы обоснованием объективных трудностей государства по  обеспечению социально-экономических обязательств.

Однако, когда подойти к реке и войти в воду там, где люди испокон веков в нее входили, купались, ловили рыбу, вдруг запрещает забор, ограждающий частную собственность; когда лес, где окрестные жители  собирали грибы, ягоды и лекарственные травы, оказывается дачей какого-нибудь патриарха – это нарушение и прав, и свобод, и никакие трудности экономики тут не при чем.

Лет 15 назад власть с гордостью отчиталась в полном погашении государственного долга международным финансовым институтам (Всемирному банку и др.). Тогда же государство полностью и окончательно сняло с себя обязательства по восстановлению утраченных  (правильнее — украденных)   дореформенных сбережений советских граждан. Этой темой, ее законодательным закреплением, занимались в 90-е годы правозащитники, не называвшие себя таковыми:  Елена Александровна Санникова, Тарас Александрович Онищенко. Правозащитная ли это тема?  Если защита  пострадавших от злоупотреблений властью, защита потерпевших от преступлений – задачи правозащитные, то чем от них отличается восстановление  сбережений?

Принятый мною пунктирный формат этого текста не позволяет подробнее изложить свои мысли об имущественных правах, определение которых  трансформировалось из «права на собственность» в «право собственности».  Скажу лишь, что правозащитная миссия – защита не «священной собственности», а права каждого на собственность, замешанного на принципах справедливости и солидарности. Речь не об уравниловке и военном коммунизме. А, например, о прогрессивном налоге, более соответствующем правозащитной концепции, чем единый для всех подоходный налог. В этой связи вспоминается проповедь о чуде умножения хлебов  Фрея Бетто, католического священника, автора Бесед о религии с Фиделем Кастро. Как Христос накормил пять тысяч пятью хлебами и двумя рыбами?  Чудо, по мысли проповедника, в том, что часть пришедших послушать Иисуса, имевших корзины, полные провизии, поделилась с теми, кто не имел ничего. Оказалось, хватает на всех с избытком.

Так что дело не в том, что, провозглашая себя социальным (статья 7 Конституции), государство не имеет ресурсов быть таковым. Во-первых, имеет.  Во-вторых, это не имеет значения. Важны приоритеты – и в государственной политике, и в умах людей, большинство из которых веруют в государство. И верят они, будто государство – все, а человек – винтик. «И вы, мундиры голубые, И ты, им преданный народ». Зачем им права второго поколения, не говоря уж о первом? То есть то, о чем говорится  в социально-экономическом пакте, им, конечно, нужно. Но мыслится эта нужда в категориях не права, а погоды. Вот оттепель, надо воспользоваться хорошим деньком. Вот из Кремля опять холодком потянуло. Маркиз де Кюстин в своей  книге «Россия в 1839 году» констатировал последствия сменявших одна другую российских тираний: «Если бы вы путешествовали вместе со мной, вы, так же как и я, заметили бы неизбежные опустошения, которые произвел в душе русского народа абсолютный произвол. … Другие народы терпели гнет, русский народ его полюбил, он любит его по сей день».

Игорь Сажин в слове «правозащитное»  ставит акцент на защите.  Я ставлю его на праве. Ставка на правозащитный сервис – это соскальзывание из правозащитного в социозащитное поле. Ничего плохого в этом, конечно, нет, только правозащитная деятельность происходит в политическом пространстве, сколько бы от этого не открещивались. Политика по статье 32 Конституции не может быть приватизирована государственной властью:  граждане вправе  участвовать в управлении делами государства как через своих представителей, так и непосредственно. Правозащитники, работающие с беженцами, бездомными, инвалидами, помогающие заключенным, делают великое дело. Но «задачей должно быть не отстаивание отдельных прав, при общем бесправии бесперспективное,  а изменение характера государства» (В.В.Бибихин. Введение в философию права).

Защита прав  конкретных людей, правозащитная помощь людям – дело совести, сострадания, солидарности.  Но это прикладная часть правозащитного дискурса. Даже если бы все жители нашей страны отказались от своих прав, их все равно надо было бы защищать, — не жителей, а права. Права человека сами по себе являются цивилизационной ценностью. И будучи культурной доминантой  христианского («западного») мира, сами по себе требуют защиты. Защита правозащитников поэтому  отнюдь не оксюморон. Так, начатая в свое время  Эдуардом Лимоновым акция в защиту  статьи 31 Конституции основывалась на  самоценности самого этого права вне зависимости от того, по какому конкретному поводу оно вправе реализоваться. Как писал Владимир Бибихин, «моя борьба не за свои интересы, а за то, чтобы право было, в том числе и мое».

Отрицание так называемых прав человека третьего поколения, то есть коллективных прав, есть, на мой взгляд, следствие неточной идентификации: чьи это права и кого от кого они защищают. Иерархия общепризнана: права личности приоритетны перед правами любого сообщества и интересами государства. Права сообщества (национального, религиозного, политического, культурного, профессионального) приоритетны по отношению к государственным интересам. Если цыган, родившийся в таборе, хочет выйти в открытый мир, порвав со своими, это его право как человека, никакие права  народа и ценности сохранения его идентичности не могут препятствовать этой личной свободе. Но если государство решит облагодетельствовать кочующий народ, обязав его жить в пятиэтажках,  а народ того не хочет, защита табора – это защита коллективного права. Чисто правозащитная тема. Собственно, и практика ЕСПЧ не отвергает коллективного права и защищает его  как право прав человека. Примером тому  — решения по жалобам «Коммунистическая партия Турции против Турции», «Открытая дверь и Дублинские повитухи против Ирландии». Примеров предостаточно.

Хотелось бы видеть правозащитное движение уходящим от сектантской обособленности  и сосредоточенности на элитных сортах прав. Смысл правозащиты в правовом  противостоянии любым неправовым действиям власти, любому властному насилию, любым неправовым ограничениям свободы.

Лев Левинсон